Вообще, в избранное можно было добавить все 500 страниц этой книги, но приходится себя ограничивать)) Ниже — довольно типичный для Вуди, но очень красивый рассказик. Еще ниже — неудачный русский перевод, которым, впрочем, можно пользоваться для прояснения некоторых непонятных мест в оригинале. Enjoy! 🙂

BROOKLYN: TREE-LINED STREETS. The Bridge. Churches and cemeteries everywhere. And candy stores. A small boy helps a bearded old man across the street and says, «Good Sabbath.» The old man smiles and empties his pipe on the boy’s head. The child runs crying into his house…. Stifling heat and humidity descend on the borough. Residents bring folding chairs out onto the street after dinner to sit and talk. Suddenly it begins to snow. Confusion sets in. A vender wends his way down the street selling hot pretzels. He is set upon by dogs and chased up a tree. Unfortunately for him, there are more dogs at the top of the tree.

«Benny! Benny!» A mother is calling her son. Benny is sixteen but already has a police record. When he is twenty-six, he will go to the electric chair. At thirty-six, he will be hanged. At fifty, he will own his own dry-cleaning store. Now his mother serves breakfast, and because the family is too poor to afford fresh rolls he spreads marmalade on the News.

Ebbets Field: Fans line Bedford Avenue in hopes of retrieving home-run balls hit over the right-field wall. After eight scoreless innings, there is a roar from the crowd. A ball sails over the wall, and eager fans jostle for it! For some reason, it is a football — no one knows why. Later that season, the owner of the Brooklyn Dodgers will trade his shortstop to Pittsburgh for a left fielder, and then he will trade himself to Boston for the owner of the Braves and his two youngest children.

Sheepshead Bay: A leathery-faced man laughs heartily and hauls up his crab traps. A giant crab seizes the man’s nose between his claws. The man is no longer laughing. His friends pull him from one side while the crab’s friends pull from the other. It is no use. The sun sets. They are still at it.

New Orleans: A jazz band stands in the rain at a cemetery playing mournful hymns as a body is lowered into the earth. Now they strike up a spirited march and begin the parade back to town. Halfway there, someone realizes they have buried the wrong man. What’s more, they weren’t even close. The person they buried was not dead, or even sick; in fact, he was yodelling at the time. They return to the cemetery and exhume the poor man, who threatens to sue, although they promise to let him have his suit cleaned and send them the bill. Meanwhile, no one knows which person is actually dead. The band continues to play while each of the onlookers is buried in turn, on the theory that the deceased will go down the smoothest. Soon it becomes apparent that no one has died, and now it is too late to get a body, because of the holiday rush.

It is Mardi Gras. Creole food everywhere. Crowds in costume jam the streets. A man dressed as a shrimp is thrown into a steaming pot of bisque. He protests, but no one believes he is not a crustacean. Finally he produces a driver’s license and is released.

Beauregard Square is teeming with sightseers. Once Marie Laveau practiced voodoo here. Now an old Haitian «conjure man» is selling dolls and amulets. A policeman tells him to move on, and an argument begins. When it is over, the policeman is four inches tall. Outraged, he still tries to make an arrest, but his voice is so high that no one can understand him. Presently a cat crosses the street, and the policeman is forced to run for his life.

Paris: Wet pavements. And lights-everywhere there are lights! I come upon a man at an outdoor cafe. It is Andre Malraux. Oddly, he thinks that I am Andre Malraux. I explain that he is Malraux and I am just a student. He is relieved to hear this, as he is fond of Mme. Malraux and would hate to think she is my wife. We talk of serious things, and he tells me that man is free to choose his own fate and that not until he realizes that death is part of life can he really understand existence. Then he offers to sell me a rabbit’s foot. Years later, we meet at a dinner, and again he insists that I am Malraux. This time, I go along with it and get to eat his fruit cocktail.

Autumn. Paris is crippled by another strike. Now it is the acrobats. No one is tumbling, and the city comes to a standstill. Soon the strike spreads to include jugglers, and then ventriloquists. Parisians regard these as essential services, and many students become violent. Two Algerians are caught practicing handstands and their heads are shaved.

A ten-year-old girl with long brown curls and green eyes hides a plastic explosive device in the Minister of the Interior’s chocolate mousse. With the first bite, he passes through the roof of Fouquet’s and lands unharmed in Les Halles. Now Les Halles is no more.

Through Mexico by auto: The poverty is staggering. Clusters of sombreros evoke the murals of Orozco. It is over a hundred degrees in the shade. A poor Indian sells me a fried-pork enchilada. It tastes delicious, and I wash it down with some ice water. I feel a slight queasiness in the stomach and then start speaking Dutch. Suddenly a mild abdominal pain causes me to snap over like a book slamming shut. Six months later, I awake in a Mexican hospital completely bald and clutching a Yale pennant. It has been a fearful experience, and I am told that when I was delirious with fever and close to death’s door I ordered two suits from Hong Kong.

I recuperate in a ward full of many wonderful peasants, several of whom will later become close friends. There is Alfonso, whose mother wanted him to be a matador. He was gored by a bull and then later gored by his mother. And Juan, a simple pig farmer who could not write his name but somehow managed to defraud I.T.T. out of six million dollars. And old Hernandez, who had ridden beside Zapata for many years, until the great revolutionary had him arrested for constantly kicking him.

Rain. Six straight days of rain. Then fog. I sit in a London pub with Willie Maugham. I am distressed, because my first novel, Proud Emetic, has been coolly received by the critics. Its one favorable notice, in the Times, was vitiated by the last sentence, which called the book «a miasma of asinine cliches unrivalled in Western letters.»

Maugham explains that while this quote can be interpreted many ways, it might be best not to use it in the print ads. Now we stroll up Old Brompton Road, and the rains come again. I offer my umbrella to Maugham and he takes it, despite the fact he already has an umbrella. Maugham ow carries two open umbrellas while I run along beside him.

«One must never take criticism too seriously,» he tells me. «My first short story was harshly denounced by one particular critic. I brooded and made caustic remarks about the man. Then one day I reread the story and realized he had been correct. It was shallow and badly constructed. I never forgot the incident, and years later, when the Luftwaffe was bombing London, I shone a light on the critic’s house.»

Maugham pauses to buy and open a third umbrella. «In order to be a writer,» he continues, «one must take chances and not be afraid to look foolish. I wrote The Razor’s Edge while wearing a paper hat. In the first draft of Rain, Sadie Thompson was a parrot. We grope. We take risks. All I had when I began Of Human Bondage was the conjunction ‘and.’ I knew a story with ‘and’ in it could be delightful. Gradually the rest took shape.» A gust of wind lifts Maugham off his feet and slams him into a building. He chuckles. Maugham then offers the greatest advice anyone could give to a young author: «At the end of an interrogatory sentence, place a question mark. You’d be surprised how effective it can be.»


Бруклин.Улицы, окаймленные деревьями. Красавец мост. На каждом шагу церкви и кладбища. И кондитерские. Малыш переводит бородатого старика через дорогу и желает «доброй Субботы». Старикан улыбается и выбивает трубку малышу об голову. Тот с ревом бежит домой… Становится душно и сыро. После обеда многие выходят на улицу с раскладными стульчиками — посидеть, поболтать. Внезапно начинается снегопад. Общее замешательство. Идет торговец крендельками, предлагая свой товар. Собаки бросаются на него, он пытается спастись на дереве. Не повезло: на дереве еще больше собак.

«Бенни! Бенни!» Мама зовет сына домой. Бенни всего шестнадцать, но у него уже есть привод. В двадцать шесть он сядет на электрический стул. В тридцать шесть его повесят. К пятидесяти будет хозяином химчистки. А пока что мама готовит ему завтрак, и, поскольку семья бедна и не может позволить себе свежие рогалики, Бенни мажет мармелад на вчерашнюю «Ньюс».

Стадион Эббетс Филд.Болельщики заполонили соседнюю Бедфорд-авеню в надежде поймать залетный мячик. После восьми безрезультатных подач толпа разочарованно ревет. Наконец мяч вылетает из-за стены, и начинается потасовка. Почему-то мяч не бейсбольный, а футбольный. Никто не понимает почему. В этом же сезоне хозяин бруклинских «Доджеров» обменяет кетчера на питчера из Питтсбурга, а потом самого себя на хозяина бостонских «Смельчаков» и двух его отпрысков.

Залив Шипсхед.Рыбак с мужественным лицом жизнерадостно смеется и вытягивает сетку с крабами. Огромный краб хватает его клешнями за нос. Рыбак больше не смеется. Товарищи тащат его к себе, товарищи краба — к себе. Силы равны. Садится солнце. Схватка продолжается.

Новый Орлеан.На кладбище в дождь. Кого-то хоронят под скорбные псалмы джаз-оркестра. Затем музыканты врезают зажигательный марш и строем возвращаются в город. На полпути кто-то понимает, что похоронили не того человека. В сущности, совершенно чужого. Собственно, он и не был мертв. Он даже не был болен. То-то он все время насвистывал. Музыкантывозвращаются на кладбище и раскапывают бедолагу, который грозится подать в суд, хотя ему обещают оплатить чистку костюма — пусть пришлет квитанцию. Меж тем непонятно, кто все-таки умер. Под музыку по очереди хоронят зевак, решив, что, кто ляжет в могилу без разговоров, тот и покойник. Наконец становится ясно, что здесь никто не умер, а искать тело уже бесполезно, поскольку начался праздник.

Сегодня Марди Грас. Повсюду креольские угощения. Толпы в карнавальных костюмах заполонили улицы. Человека, нарядившегося креветкой, бросают в кипящий котел с раковым супом. Он протестует, но никто не верит, что он не рак. Наконец он догадывается предъявить водительские права, и его отпускают.

В сквере Борегара кишат туристы. Когда-то Мари Лаво практиковала здесь вуду, а теперь старый гаитянский шаман продает талисманы и амулеты. Полицейский предлагает ему пройти в участок, вспыхивает спор. Когда он гаснет, полицейский оказывается на полтора метра ниже ростом. Рассердившись, он пытается арестовать заклинателя, но говорит таким писклявым голосом, что ничего нельзя разобрать. Затем кошка переходит дорогу, и полицейский в ужасе пускается наутек.

Париж.Мокрые тротуары. И огни, повсюду огни! В уличном кафе сталкиваюсь с каким-то человеком. Это Андре Мальро. Но почему-то он считает, что Андре Мальро — это я. Объясняю, что Мальро — он, а я просто студент. Он успокаивается: ему было страшно подумать, что его любимая мадам Мальро теперь моя жена. Мы беседуем о высоких материях, Мальро говорит, что человек — хозяин своей судьбы и только поняв, что смерть — это часть жизни, можно по-настоящему постичь смысл бытия. Потом предлагает купить у него кроличью лапку. Через много лет мы снова встречаемся за одним столом, и он снова уверяет, что Мальро — это я. Теперь я соглашаюсь и съедаю его фруктовый салат.

Осень.Париж парализован очередной забастовкой. На этот раз бастуют акробаты. Нигде никто не кувыркается, и город словно замер. Вскоре к забастовке присоединяются жонглеры, затем чревовещатели. Парижане без них не могут. Студенчество волнуется. Двух алжирцев, попытавшихся стоять на голове, обрили наголо.

Десятилетняя зеленоглазая шатенка с длинными вьющимися волосами заложила взрывчатку в шоколадный мусс министра внутренних дел. После первой ложечки тот пробивает головой крышу «Ле Фуке» и приземляется в «Чреве Парижа» живым и невредимым. «Чрева» больше нет.

На машине через Мехико. Чудовищная нищета. Грибницы сомбреро вызывают в памяти фрески Ороско. В тени жара под сорок. Нищий индус продает энчиладу с копченой свининой. Довольно вкусно. Запиваю ледяной водой и вскоре чувствую тошноту. Потом начинаю говорить по-немецки. Внезапная вкрадчивая боль в животе заставляет умолкнуть на полуслове, как будто захлопнули книгу. Через полгода прихожу в сознание в тамошней больнице, совершенно лысый и с футбольным кубком в руках. Самое страшное позади; рассказывают, что я был на волосок от смерти и в горячечном бреду заказал два костюма из Гонконга.

Со мной в палате лежит множество чудесных крестьян, с некоторыми мы потом крепко подружимся. Вот, например, Альфонсо. Мама хотела, чтобы он стал матадором. Он стал, иего забодал бык. Чуть позже его забодала и мама. А вот Хуан, скромный свиновод, он не знает грамоты, но сумел надуть Министерство по налогам и сборам на шесть миллионов долларов. Или еще папаша Эрнандес, долгие годы шагавший плечом к плечу с Сапатой, пока великий революционер не посадил его, чтоб не толкал под локоть.

Дождь.Шесть дней проливной дождь. Потом туман. Мы сидим в лондонском пабе с Сомерсетом Моэмом. Я опечален: мой первый роман, «Большая рвота», критики встретили прохладно. Единственный благосклонный отзыв в «Таймс» испорчен последней фразой: «Этот опус — самое мерзкое собрание самых идиотских общих мест во всей западной литературе».

Моэм считает, что эту фразу можно понимать по-разному, но все-таки в рекламе ее использовать не стоит. Потом мы шагаем по старой бромптонской дороге, и снова начинается дождь. Я предлагаю Моэму зонтик, и он берет, хотя уже раскрыл свой. Теперь он идет под двумя зонтами, а я плетусь позади.

— Не надо так серьезно относиться к критике, — говорит он. — Мой первый рассказ один критик разнес в пух и прах. Я обиделся и долго сочинял в уме язвительный ответ. А потом однажды перечитал рассказик и понял, что он был прав. Вещь в самом деле пустая и плохо сделана. Я навсегда запомнил этот урок, и много лет спустя, когда Люфтваффе бомбила Лондон, посветил на дом того критика.

Моэм прерывается, чтобы купить и открыть над собою третий зонт.

— Чтобы стать писателем, — продолжает он, — надо рисковать и не бояться выглядеть дураком. Я писал «Лезвие бритвы» с газетной пилоткой на голове. В первом варианте «Дождя» Сейди Томпсон была попугаем. Мы идем на ощупь. Мы рискуем. Когда я взялся за «Бремя страстей человеческих», у меня был только союз «и». Я чувствовал, что история, в которой будет «и», должна получиться. И постепенно прояснилось всё остальное.

Порыв ветра сбивает Моэма с ног и швыряет о стену дома. Он радостно смеется, а потом дает мне один из величайших советов, какие когда-либо получал начинающий писатель: «В конце вопросительного предложения ставьте вопросительный знак. Эффект превзойдет ожидания».

Понравился или оказался полезным этот пост?

Подпишитесь на обновления блога по RSS или читайте его в своей френдленте ЖЖ

Читайте также

Оставить комментарий

Вы можете использовать теги <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>