***

07.09.2017

Еще порция жутких подробностей о Северной Корее от Виталия Манского.

Метро

Метро в Пхеньяне очень похоже на московские станции, но в него не пускают иностранцев, только в сопровождении. И иностранец может проехать всего три станции. У нас возникла такая ситуация: мы снимали нашу героиню в вагоне метро, но из-за того, что там старая система освещения, часть материала вышла с браком, — и нам надо было переснимать. Но нам велели выйти из этого вагона, я был настойчив — нет, давайте еще пару станций проедем.

Этот диалог — вместе с переводом — занял минут 30, все это время поезд стоял на станции, никто из вагона не выходил, все движение было остановлено. Дальше нам ехать запретили, но предложили перейти в поезд, идущий в противоположном направлении, и проехать снова две станции. Я сказал, что так не годится, потому что мы начали снимать и у нас есть кадры с нашими девочками в этом конкретном вагоне, с этими конкретными людьми — и если переходить, то ничего не будет монтироваться. Я не ожидал, что мой козырь будет бит. На это наш сопровождающий сказал, что это не проблема, и обратился по-корейски к пассажирам, очень быстро, буквально два слова сказал. Все люди поднялись, перешли в поезд, идущий в обратном направлении, и сели на свои же места в пустом вагоне. Для меня это было шоком, до сих пор кажется, что мне это приснилось. Но это факт.

Когда мы приехали уже снимать, папа чудесным образом превратился в инженера на образцово-показательной швейной фабрике, мама — в сотрудницу образцово-показательной фабрики по изготовлению соевого молока, а живут они, как оказалось, в самом шикарном доме столицы с фантастическим видом из окна. Правда, линолеум там, изображающий паркет, просто ножницами отрезан и лежит поверх цементного пола — даже не подбит под плинтуса, мебель только что внесли, картинки только что повесили, я улучил возможность и заглянул в шкаф — он был пустой, ванной никогда не пользовались, да там и нет воды, свет включали на время съемок: вообще у меня было ощущение, что дом нежилой и лифт запустили только ради фильма. Но в этом доме хотя бы три подъезда были открыты. А дом напротив — я его обошел, когда мне удалось сбежать от сопровождающих, — в нем вообще не было входа. При этом вечером в нем горели окна, но присмотревшись внимательно, я увидел, что все они горели одинаковыми лампами. Видимо, поставлена какая-то система, которая по вечерам общим рубильником включается, и создается некое ощущение жилого дома, хотя дом не заселен и в нем нет подъездов. Там все — фейк.

Посмотрел тот самый фильм о Северной Корее, который решили не показывать в наших кинотеатрах) История вкратце такова: документалист Виталий Манский был официально приглашен в КНДР, чтобы снять официальный фильм о том, как северокорейская девочка вступает в пионеры. Разумеется, у фильма был заранее утвержденный сценарий, а съемочную группу всюду сопровождали заранее утвержденные люди, которые следили за тем, как бы чего ни случилось.

Однако ценой неимоверных усилий ребята все-таки старались снимать то, что нельзя, часто, хотя и не без труда — просто через щель в занавеске окна отеля, которое выходило прямо на центральную площадь Пхеньяна. Снятый материал ежедневно просматривался сотрудниками спецслужб, приставленными к съемочной группе, поэтому оператор каждый день «отлучался в туалет», чтобы сбросить «нелегальный» материал на другую карточку и тем самым сохранить его для истории.

В результате получился фильм о фильме, в котором видна вся изнанка северокорейской жизни (и прекрасно видно лицо, которое порой похлеще изнанки). Конечно же, в той мере, в которой все можно уловить, когда к тебе круглосуточно приставлены чекисты, и стоит выйти из отеля, как они за пятнадцать минут найдут тебя, после чего неприятного разговора не избежать…

(Сам фильм есть в Интернете, например, вот здесь).

Впечатления? Жутковатые. Во-первых, Пхеньян. Невооруженным глазом видно, что все высотки вдоль магистрали, по которой едет школьный автобус — мертвые, и в них никто не живет. Во-вторых, метро в Пхеньяне — один в один, те же эскалаторы, то же монументальное оформление станций, да и вагоны те же. Все эти внешние сходства с нами оставляют такое, довольно неприятное ощущение, тем более что и мы, кажется, были очень близко к чему-то подобному, а может и остались…

В-третьих, сами постановочные сцены очень забавны. Например, снимается сцена на заводе. Начальница швейного цеха благодарит работниц и сообщает, что план выполнен цехом на 150 %. «Плохо, побольше улыбок», — говорят северокорейские сценаристы. Снимается следующий дубль, но план в нем выполнен уже на 200 %.

Наконец, главное — как вообще люди могут так жить? И ничего не подозревать? Вот что отвечает сам режиссер.

Я ехал туда с каким-то вполне внятным представлением. Ну, прежде всего я думал, что это система страха, подавления, что люди внутри себя все понимают. Но, окунувшись, я увидел, что люди в принципе не только не понимают, а даже не задумываются…

Я как-то разговаривал с дрессировщиком тигров: он мне объяснил, что когда тигр рождается — тот, которому предстоит выступать в цирке, — он с первого дня воспитывается таким образом, что не знает, что он тигр. То есть он вырастает, у него вырастают когти, зубы, усы, он рычит, он прыгает, но он просто не знает, что он тигр…

И становится очень жутко оттого, что создать такую систему, как мы видим, не так уж сложно. Систему, в которой никто не только не задает вопросов, но и вообще не понимает, что что-то не так. Такие же люди как везде, с таким же мозгами, но существующие в такой системе и принимающие ее как должное. Вот это действительно страшно.

Напоследок еще пара выдержек из интервью.

Я был пару раз в универмаге, где попадал в смешные ситуации. Первый раз меня прямо отвели в этот универмаг сопровождающие. Я походил, посмотрел, удивился, как все дешево. Это был мой первый приезд, и я не сообразил, в чем дело, — к тому же иностранец не имеет права иметь северокорейские деньги, и потому купить я ничего не мог. Но потом мне удалось достать немного их денег, и с сопровождающими я пошел купить каких-то сувениров. Прихожу в универмаг, там горы смешных тетрадок, прошу: мне три тетрадки. Ответ: «Вы не можете их купить». Потом я понял: продавцы, посетители, товары — это не настоящий магазин, это — выставочный зал. В другой раз мы — естественно, с сопровождающими — зашли в продуктовый магазин. Там стоят человек 15–20, все полки снизу доверху уставлены пачками томатного сока. Я спрашиваю, сколько стоит томатный сок. Сопровождающий отвечает традиционное: «Потом расскажем». Я: «Нет, переведите сейчас». Продавщица долго что-то говорит, сопровождающий — мне: «Еще не привезли ценник», — ну или что-то в таком духе. Я говорю: «Хорошо. Сколько стоил томатный сок на прошлой неделе?» Он переводит: «Томатный сок не продается».

***

Они знают, что живут плохо только потому, что против них Соединенные Штаты… Когда мы снимали сцену приема детей в пионеры, сопровождающие нам показали на детей — лет семи-восьми, в военной форме, и говорят: «Их родители погибли на войне, это дети войны». Какая война? Последняя война, в которой участвовала Северная Корея, была шестьдесят лет назад! Но они совершенно уверены: где-то идет война, туда уходят северокорейские войска, есть линия фронта, солдаты погибают, а вождь заботится об их детях… Они воюют, они реально воюют.